Леонид Федоров (экс-"АукцЫон") записал очередной гениальный альбом. Говоря «гениальный», я не сильно грешу против действительности: это простая констатация того, что в лиловом конверте с изображением туземца с трубой помещена музыка, отмеченная печатью какого-то иного, неведомого большинству мира. Устроена она так: начинает усиленно работать федоровская акустическая гитара, которую вполне можно было бы назвать «дворовой», и на нее медленно, но верно налипают всякие звуковые ошметки: хоровые арии, радиомонологи, щелчки, старушечье пение, куски классических симфоний, потустороннее сопрано, марокканские трубы, капающая вода, треск проводки, писк часов Casio, потаенная электроника, разговоры, крики… (Кое-что можно даже узнать: в конце «Старца» явственно слышен голос Эминема (Эминема!), в «Лиловом дне» — гортанные вскрики Имы Сумак, но это узнавание не важно и не нужно.) Песня превращается в вязкий ком аудиотумана, в котором медленно движется тоскующий мужской голос, натыкаясь на разные предметы и тоскуя еще больше. Записано так плотно, что невозможно просунуть лезвие; продираясь сквозь этот кустарник шумов, звонков, картонных ударов, голос Федорова обдирается почти до крови. Кажется, что на заднем плане щелкают зубами какие-то томминокеры, пожирающие время и искажающие пространство, оставляющие от мыслей и эмоций лишь обрывки, слоги, части фраз: жил ли не жил, жаль ли не жаль, хух ли не хух нехух ли. Осколочные тексты Дмитрия Озерова рассыпаются, крошатся, мелодии поминутно проваливаются в совершеннейшую какофонию, как на записях вьетнамских уличных оркестров, — но песни, песни остаются и продолжают звучать в душе слушателя долго после того, как закончится альбом. При этом если предыдущий альбом, «Анабэна», записывался внушительной толпой музыкантов («Волков-трио», Сергей Старостин, Леонид Сойбельман и еще добрая дюжина человек), то «Лиловый день» — это частная антреприза одного Федорова, которому теперь, как Мамонову, совсем-совсем никто не нужен: есть микрофон, компьютер, набор любимых пластинок — вот и все, и этого достаточно. Кажется, что в одиночку невозможно записать такое: слишком пронзительной и веской, почти нечеловеческой кажется эта пластинка. И оттого, что где-то в Питере живет человек, которому это под силу, становится немного страшно.